Мовные пароксизмы

Или вот, например, мова. Вещь мощнейшая. Как надутые щёки Ипполита Матвеевича Воробьянинова. На тех щеках, как и на мове, держалось и держится многое. Уберите у евроукров мову, и вы получите пьяного русского, решившего поиграть в самостийную уникальность на окраине империи. Укропатриотам мова кажется чем-то великолепным. А меж тем, откровенно говоря, мова — ступор всего прогресса. Как дровяная печь в многоквартирном доме. Есть такое психическое отклонение. Называется «синдром нарушения целостности восприятия собственного тела». Оно недостаточно модное, поэтому у него нет яркого и короткого названия. В общем, это когда люди сами добровольно ампутируют себе конечности. И радуются этому. Им искренне кажется, что без руки или ноги лучше. В этом и есть вся мова. И, как положено болезни, она прогрессирует. И порой самым неожиданным образом.

Ф — как много в этой букве для сердца украинского слилось

Если русский человек начнёт читать русскую литературу столетней давности, он всё прекрасно поймёт. Не возникнет осложнений и с двухсотлетней давностью. К ятям привыкнуть достаточно просто. А вот триста лет назад писали уже непривычно. Прежде всего из-за церковных оборотов, традиционно усложняющих восприятие для простых смертных. Но тем не менее всё равно всё будет понятно, потому что русский язык — штука устоявшаяся. Ибо самодостаточная. В отличие от русского языка, мова лишена подобной стабильности. Если укрогражданину из девяностых дать почитать современное укрочтиво на каком-нибудь новостном сайте, он придёт в замешательство, будучи оглоушенным множеством неизвестных слов. Поскольку изменения в мове, случившиеся за последние тридцать лет, сильно круче, чем изменения в русском за последние двести лет.

Когда в последний раз в русский язык внедряли новые слова? Не такие, чтобы были связаны с какими-нибудь технологическими разработками, а так, чтобы вот уже известное слово теперь нужно писать иначе? Самое недавнее, что приходит на ум, история с кофе, который разрешили называть средним родом. Но само написание при этом не поменялось. Что ещё? Чихуахуа теперь можно писать без дефиса. А вот Винни-Пух, наоборот, дефисом обзавёлся окончательно. До этого серьёзные изменения внедряли большевики в 1918 году. Убрали ять, фиту и десятиричное i. Было переделано кое-чего из приставок и окончаний. Но в целом всё прошло довольно гладко. Великий и могучий стал более чётким, кратким и понятным, избавившись от атавизмов.

В отличие от него, мова шла другим путём. Так бывает, когда ты молод, считаешь, что много куда опоздал и поэтому дико торопишься. Евроукры не любят, когда слишком просто. Им хочется больше загадочности. Они видят в ней потенциал. Кроме того, а это главное, в Кукуеве на зарплате сидит аж целый мовный департамент. Его наипервейшая задача — наглядно доказывать укрофауне её уникальность и неимоверное отличие от русских. Главным образом за счёт выдумывания новых слов, а также правил написания и произношения слов, уже известных и, казалось бы, устаканившихся. Вот какая необходимость, например, была в боротьбе с буквой ф? Да, иностранная. Да, из православной Греции. Да, большевики тоже с ней боролись. Да, Пушкин хвастался, что в своей «Сказке о царе Салтане» использовал ф только однажды в слове «флот». Однако всё-таки данная буква — штука устоявшаяся. Как слово «план», которое незаслуженно заброшено в пользу совершенно кретинской дорожной карты. В общем, был в мове Тимофiй, а стал Тимотей. Были Aфiни, а стали Атени. Был логарифм, а стал логаритм. Была орфография, а стала ортографiя. Соответственно, фуфайка станет тутайкой, а фрикаделька — трикаделькой. Появятся ли в мове тотоаппарат, тлот, тактор и тотосинтез — это нам ещё предстоит узнать.

Радость мовного дефицита

Есть мнение, некоторым поклонникам спивучей, искренне любящим мову за её старые песни советской эпохи, хочется, чтобы нынешняя бандеровская власть пала, а вместе с нею прекратились бы и эти издевательские эксперименты. Но это в перспективе, а пока мова продолжает свои метаморфозы. Смириться с этим непросто. Привыкнуть — ещё сложнее. Понять — невозможно. Особенно человеку, мову ненавидящему, но по какой-то причине вынужденному её использовать.

Вот чего коренные россияне не никогда не поймут, так это удовольствия жизни в обществе, лишённого мовы. Когда ты открываешь газету, включаешь телевизор, идёшь по улице, обозревая окрестности, и видишь и слышишь нормальный русский язык. Чтобы коренному россиянину было понятней, как это бывает, представьте себе уличные вывески, рекламные плакаты и заголовки в газетах на блатной фене: «Западло за подсадку корячиться? Засылай маляву в нашу юридическую малину. Отмажем в натуре». Подобное если и может показаться забавным, то только вначале. Ровно до тех пор, пока на этом псевдоязыке не начинают выходить инструкции к лекарствам, учебники и ежедневные новости. Когда ты открываешь почтовый ящик и достаёшь оттуда какую-то бумажку от местных властей, написанную на непонятном языке, на которую тебе, по идее, надо как-то реагировать, уже становится не до смеха.

Как ни старалась советская власть украинизировать население УССР, читать книжки на мове я лично так и не смог. Читаешь, читаешь, а смысл прочитанного в голову не влезает. Вместо осознания смысла предложений, ты думаешь над тем, что же это такое в вашей жизни случилось, что вы перешли на такой странный язык? Зачем? Кто автор книги? А у неё есть ещё и переводчик? Зачем он тут нужен? Ведь есть же русский, почти такой же, а самое главное, более функциональный.

В этом месте укропатриоты могут сказать, что, если ты не розумиеш мову, значит ты умственно отсталый. Но на самом деле это не так. Дело в том, что отторжение мовы на физиологическом уровне говорит ровно об обратном. О том, что индивидуум недостаточно тупой, чтобы опускаться на уровень мовной «мумбы-юмбы», принимая её за новый стандарт.

Ваш покорный слуга прекрасно понимает мову, но душа её не принимает. И не потому, что бандеровцы или там ещё чего. В те далёкие годы про это никто не знал. Просто было неприятно, когда нормальное произведение изложили в каком-то колхозном стиле. При всём уважении к участникам коллективного хозяйства. Кажется, что, заставляя тебя думать на мове, постоянно видеть её, они — люди сверху — считают тебя каким-то совсем уж слабоумным. Точнее, хотят, чтобы ты таким стал. Потому что только слабоумный захочет добровольно променять язык Шукшина, Шолохова, Шишкова, Достоевского, Чехова, Лескова, Гоголя и всю команду Толстых на мовное убожество, которое дальше народного творчества, уместного под пьяное застолье, шагнуть неспособно. Нет, что ни говорите, а жить в обществе, где тебе не пихают в физиономию мову, прекрасно!

Мовные мутации

Недавно, стоя на кассе в «Светофоре», услышал обращение к кассиру от некоего седовласого дядьки: «А шо? Бананив нэмае?» — спросил он и подмигнул лукаво, видимо, отсылая к анекдоту про щирого евроукра, жующего сало и с печалью заявлявшего облизывающемуся рядом негру, что бананов у него нет. Кассирша, что характерно, поняла его и вяло так ответила: «Та не». Но это Краснодарский край. Тут всё понятно. Тяжкое казацкое наследие. Река Малёвана, жабурыння, сильно нетвёрдая г. Тем не менее, даже несмотря на это, мовный оборот в данном случае был применён именно как шутка. Единственное уместное в более или менее приличном обществе применение этого южнорусского суржика.

Однако мы отвлеклись. Мова просто из недалёкой колхозницы начала мутировать. Превращаться в какое-то загадочное чудо-юдо. Это как если снять с дерева бывалую даму в годах, поросшую мхом, которая никогда не умывалась, навести ей макияж, маникюр, сообразить причёску, впихнуть в модное платье и отправить на люди. Себе-то она будет казаться великолепной, но со стороны натуральный тихий ужас.

Взять, например, эфир. Который телевизионный. Теперь он в незалэжной этер. Само телевидение стало телевизией. Дом — домивка, автомобиль — автивка, грузовик — вантаживка. Кто не знает мову, ударения всегда идут если не на последний слог, то на вторую часть слова. Поэтому, кстати, легко вычислить бывшего гражданина незалэжной, у которого тортЫ и красивЕе. В русском языке — для меня это тоже было большим открытием — ударения в основном ставятся на первой половине слова.

Ну так вот, однажды на Укро-ТВ появилось слово «на кшталт». Методом ненаучного тыка в области аналогий стало понятно, что это означает «наподобие». И если с милициянтом и жахлывчыком было более или менее понятно, то услышанное лэтовысько весьма озадачило. Оказалось, что это аэродром. Чем, спрашивается, товарищи евроукры, вам так не угодило оригинальное название? Опять боротьба с греческими словами? Это потому, что церковь православная оттуда? Должно же быть ещё какое-то объяснение, окромя примитивного желания подальше оторвать южных русских от остальных.

По мере дальнейшего ознакомления с украинскими новостями озадаченно лезть за переводчиком приходилось всё чаще и чаще. Автоматический механизм — самовправ. Горизонт — горысонць. Посольство — амбасада. Библиотека — кныгосхов. Даже для вертолёта придумали новое название. Вдобавок к гвынтокрылу, гэликоптэру, вэртольоту и вэртолиту добавился вэртульнык. Приходилось утирать пот и добавлять всё новые и новые слова в список мовных пароксизмов. Чем дальше, тем сильнее это было похоже на медицинские наблюдения за прогрессирующим пациентом «жёлтого дома». Выдумывание новых слов при существующих аналогах — это, как писал ещё в семидесятые годы Григорий Климов, любимое занятие душевнобольных. Авторы, у которых не в порядке с головой, таким частенько грешат. Пан Солженицын с его дебильным новоязом в виде вбирчивой жажды, жваканья баланды и невозмучаемой глубины не даст соврать.

В общем, мова пошла по рукам. Тем, кому поручили ею управлять, поняли, что краёв, в общем-то, не существует. Поэтому они и принялись отрываться по полной, доказывая начальству, что получают зарплату не просто так. Вот, например, у чукчей есть около полусотни названий для снега в разных его состояниях. У немцев есть слово «фернве», обозначающее тоску по местам, в которых никогда не был. У англосаксов есть слово «фейспалм», обозначающее чувство стыда и неловкости за другого человека. У финнов есть слово «калсариканни», обозначающее удовольствие от одиночества, когда не пошёл на работу и сидишь дома. У русских тоже есть уникальные авось, сушняк, баюканье. Но профессиональные мовнюки даже не пытаются создать нечто подобное. Какие-нибудь новые смыслы, ради которых лингвисты всего мира обратили бы внимание на спивучу. Всё, чем они занимаются, — выдумывание смешной фени, как подростки, страдающие желанием обострить собственную уникальность.

Доведение до готовности

Чтобы превратить население в безмолвных овец, готовых к убою, нужно что? Во-первых, запугать. Во-вторых, запутать. И все эти мовные нововведения отлично справляются с исполнением последнего пункта. Ничто не истинно. Всё может измениться завтра. Не верь реальности. Представьте растерянное население, которому каждый день спускают новые названия, казалось бы, уже привычных вещей. Можете попытаться осознать себя в подобном мире?

Есть один малоизвестный, сложный и не особо интересный, опять же внезапно греческий, кинофильм под названием «Клык». Сюжет его покажется очень знакомым для обитателей евроукраинского заповедника. Родители держат уже вполне выросших детей в огороженной от остального мира усадьбе и воспитывают их по-своему, обучая особому, одному им известному языку, в котором все слова вроде бы понятные, но обозначают совсем не то, что они должны обозначать вне пределов заповедника. Ну то есть, когда самолёт называется рубашкой и всё в таком духе. Это уже даже не феня, а нечто совершенно запредельное, свежее в своей дикости. Таким образом «родители» хотели создать из «детей» новый сорт людей, не вписывающийся в текущую систему. Людей, которые мыслили бы по-новому. И, если вам интересно, что же там за детки выросли, то да, получились слабоумные и, что немаловажно, агрессивные идиоты. Для самих родителей такой эксперимент тоже закончился печально. На заметку всем кураторам мовного проекта. Такое вот пророческое кино от греков, с которыми евроукры уже который год ведут негласную боротьбу.

Откуда берутся все эти новомодные мовницизмы? Из польского, а также из сознания, воспалённого мовной уникальностью. Для чего нужны эти словечки, приходящие взамен, казалось бы, вполне уже сформированным определениям? Чтобы окончательно свести с ума местное поголовье, а также для большего отрыва населения бывшей Украины от их Большой Родины. Сложная ли задумка у авторов мовного проекта? Отнюдь. Простая, как хозяйственное мыло. Нужен ли этот проект Русскому миру? Не особо. Можем ли мы что-нибудь с ним сделать? Уже делаем, как умеем. Чем мовный проект закончится? Ничем. Когда укрограждане поумнеют, они снова станут русскими. Как идёт процесс «поумнения»? Болезненно. В том числе и для лечащего. Исчезнет ли мова после полного излечения пациента? Останется. В конце концов, когда ты жарким июльским утром вылезаешь из брезентовой палатки, где проспал тревожную летнюю ночь, лёжа на полторашке минералки, выпиваешь чарку вызывающе тёплого самогона и закусываешь вчерашней ухой, должен же быть язык, на котором ты мог бы изъясниться с окружающими прямо здесь и сейчас? Вот для этого мова и нужна. Для всего остального пусть будет русский. Ну и китайский немного. Куда ж без него сейчас.

Сергей Донецкий,
специально для alternatio.org